Глава 1

О чем думает человек, оставшись в одиночестве?
Что приходит ему в голову? Какие мысли? Странно течёт время для человека. Интересно, животные осознают эту категорию - время? Много или мало отпущено человеку времени? Чем успокаивает себя каждый, когда времени жить остаётся всё меньше и меньше? И ничего, что было, нельзя изменить, даже если очень хочется.
Что же это такое - время человека?
________________
2 мая 1980 года.
В квартире полный разгром. Паша лежит на полу. Кисть правой руки перевязана тряпкой, пропитавшейся кровью.
- Мм-м-м-м, здорово отметили день солидарности, - Паша открыл глаза. Прямо на него смотрела трёхглазая люстра. Голова раскалывалась.
Рука ныла.
- Что за х..., - Паша поднял руку.
События вчерашнего дня начали медленно всплывать в памяти. Был Коля, Машка, Генка со своей женой, Люськой. Нинка побыла немного и ушла.
- Кой чёрт меня дёрнул лапать Люси? - Паша вспомнил, как он прижал Люську на кухне и в это время вошел Гена. И понеслось. Гена не слабый пацан, но и Паша не ботаник, а каменщик, приложит, мало не покажется.
- Нормально помахались, - Паша поднялся и сел на полу, оглядывая комнату.
Телевизор лежал на, усыпанным стеклом, паркете.
- А, вот и бутылка, которой я шарахнул Гену, - Паша попытался встать.
У стола лежала скатерть вперемешку с разбитыми тарелками и закуской. Пустые бутылки аккуратной стайкой стояли в углу. Как и откуда у Гены взялся топор, Паша не помнил. Но ту боль, от которой он потерял сознание, напомнила дергающаяся рука.
- Хорошо хоть кто-то руку перевязал, - подумал Паша.
- Блин, даже воды не из чего попить, - мычал он, обшаривая комнату. Стаканы алмазной россыпью лежали вдоль стен.
Нашел кастрюлю, напился воды из-под крана. Сел, прислонился к стенке. Голова понемногу начала отпускать. Попил ещё и лег на диван досыпать.
Проснулся после полудня, сел на диване, рука саднила. На кухне послышалась какая-то возня. Паша зашел на кухню. Заметил, как что-то врассыпную прошмыгнуло под шкаф и диван.
- Откуда вы тут взялись, серые твари? Ну погодите! - он поднял ножку от стула, - я вам устрою, хвостатые. Нагнулся, посмотреть.
- А, ну, вылезайте! - сказал, заглядывая под диван.
- А драться не будешь? - раздался писклявый голос из-под дивана.
Паша, аж поперхнулся, - мать твою, допился до чёртиков! Э, чур меня!
Отполз от дивана, сел у стены и потряс головой, - зараза, так недолго в "дурку" попасть!
Отшвырнул ножку стула и вытер выступивший пот со лба.
- Ну вот, давно бы так, а то ругаться, - и из-под дивана, вылез маленький голый волосатый человечек. Вслед за ним ещё трое.
Паша отключился.


Паша открыл глаза. Было утро. Он лежал на кровати в больничной палате. Дверь приоткрылась. Вошла медсестра.
- Ну, как самочувствие? – спросила она, приложив руку ко лбу Павла.
- Нормально, пить хочется, – ответил он хриплым голосом.
Сестра налила из графина на тумбочке воду в гранёный стакан. Паша жадными глотками осушил его.
- Как я здесь оказался? – спросил он, вытирая рукавом губы.
- Вас вчера утром привезли, – ответила сестра.
Паша посмотрел на неё. Это была молодая девушка, лет двадцати – двадцати пяти, с маленьким острым носиком, серыми глазами. Из-под белой шапочки торчали золотистые кудряшки.
- Ничего не помню, – сказал Паша, закашлявшись.
- Вас привезли утром, и наш хирург, Николай Николаевич, сделал вам операцию, – девушка кивнула на забинтованную Пашину руку.
- А кто меня привёз? – спросил он.
- Не знаю, – ответила девушка.
Паша пошевелил забинтованной рукой. В памяти начали всплывать события последних дней. В это время дверь открылась, и вошел худощавый мужчина невысокого роста в очках и в белом халате.
- Как дела? – спросил он у девушки, кивнув на Пашу.
- Температуры нет, – ответила она.
- Ну что, молодой человек, помните, что с вами случилось? – сердито спросил он.
- Смутно, – ответил Паша.
- Ещё бы, водка до добра ещё никого не доводила, – сказал врач и вышел из комнаты.
После минуты неловкого молчания, девушка сказала, – после обеда вас переведут в общую палату, если что-то потребуется, нажмите эту кнопку, – и она показала на стену у изголовья.
- Спасибо, – сказал Паша, поправляя здоровой рукой одеяло. - Что с рукой?
- Осталась только одна фаланга большого пальца, - сказала немного помедлив медсестра и вышла.

Было грустно. Подвернув здоровую руку под голову, Паша смотрел в окно. На улице во всю светило солнце, яркое майское солнце. Павлу было всего двадцать пять лет. Он был обычным деревенским мальчишкой, который после армии приехал на стройку, в Москву, жил сначала в общежитии, а после того, как стал бригадиром каменщиков, стал снимать маленькую квартиру в Черёмушках.
- Привет браток! Закурить нет? – спросил лохматый парень, заглянувший в дверь.
- Нет.
- Как тебе сестричка, понравилась? – спросил парень.
- Ничего.
- Машей зовут, – сказал парень.
- А тебя? – спросил Паша.
- Дима.
- Павел, – представился Паша.
Парень вошел в палату, он был на костылях, одна нога забинтована.
- Ты с чем сюда попал? – спросил Дима.
Паша не успел ответить, в палату вошла Нина.
- Ладно, позже зайду, – сказал Дима и вышел.
- Ну, здравствуй, – холодно поздоровалась Нинка.
- Привет.
- Что с рукой?
- Да, так, ничего, жить буду, - ответил Паша.
- А ты как?
- Мне-то что, я чужих жен не лапала, – ответила Нинка, присаживаясь на кровать.
- Я не нарочно, так получилось, – хрипло сказал Паша.
- Не нарочно! Нажрётесь сволочи, потом поножовщину устраиваете, зачем я только с тобой связалась, дура? – Нинка, отвернулась и заплакала.
Было нудно и тоскливо. Паша молчал. Нинка вытерла слёзы платком, высморкалась и не глядя на него, вышла из палаты. Паша закрыл глаза, голова медленно кружилась.


Всё происходит в жизни не так, как нам кажется и, тем более, не так, как нам хочется. Всё, о чём мы думаем ещё не означает, что люди, которые окружают нас, думают о тех же самых вещах так же, как и мы, если вообще о чём либо думают. Как понять другого человека, если в своей голове помойка? Часто ли мы задумываемся о своей жизни, о совершенных нами поступках, о тех людях, что рядом с нами? 

Может не думать о своей жизни вообще и жить проще?
______________________
В палате было тихо. Павлу стало плохо после осмотра, поднялась температура, и его ещё на сутки оставили в послеоперационной палате одного. Всё, что ощущал Паша всем своим телом, была пустота. Он жил своей, казалось уверенной жизнью, всего несколько дней назад, а сейчас провалился куда-то и завис, не чувствуя никакой опоры, будто в невесомости. Ни о чем не хотелось думать, ничего не хотелось делать. Он лежал и смотрел на круглую стеклянную больничную люстру на потолке.
Человек редко бывает предоставлен самому себе. Он пытается всячески не допустить этого, сознательно и подсознательно. Сранные, чужие мысли и слова лезли в голову, - зачем я это сделал, зачем напился, зачем приехал в эту Москву, зачем обидел Нинку, зачем вообще я живу? - думал Паша. И от таких чужих для него мыслей, родившихся у него в голове, ему стало не по себе, паршиво стало. В палате был он и тишина. Паша, как-будто, ощущал кожей пустоту пространства вокруг себя. Он растворился в этой пустоте. Он был ничего не значащим, пустым местом.
Чем больше он думал об этом, тем сильнее становилось чувство непонятного беспокойного ожидания, охватившее его.
Что-то случилось в его жизни непоправимое. Паша это понял. Всё стало другим для него. Всё вокруг. Он приподнял руку. Вместо кисти – забинтованная культя. Четырёх пальцев как не было. Обрубок большого пальца был забинтован отдельно. Паша дотронулся до бинтов и осторожно погладил забинтованную руку здоровой рукой.
Он лежал, и картины его детства проносились перед глазами. Он рано остался без отца, отец был шофером в колхозе и умер, когда ему было семь лет, заснул в гараже, в работающей машине, пьяный, и не проснулся. Мать, доярка, с утра до ночи в работе, ей не до него всегда было, лишь бы накормить, одеть, обуть троих детей. Только дед, еле ползающий, был его собеседником, наставником и другом.
- Что теперь он будет делать? Без пальцев. Ложку и ту не удержишь.
Вчера приходил следователь снимать показания, спокойный равнодушный мужчина средних лет. Паша рассказал всё, как было. Или, как ему казалось, как было. Он вспомнил, почти всё. И Люську, и Гену, и топор. Он сам привёз его зимой из деревни, как память о деде, старый кованый дедов топор.
Он лежал и вспоминал свое детство, как лекарство от тоски и душевного беспокойства, которое горячими волнами то подступало к горлу, то уходило в низ живота. Он вспоминал, как кряхтел дед, лежа на печке.
- Чего кряхтишь, - спросил он его тогда.
- Маюсь от этой жизни, - ответил дед
- Чего-то болит? – спросил Пашка.
- Сердце, сынок, болит, сердце, - отвечал он.
- Может воды дать? - спросил он у деда.
- Может и воды. Да, воды, святой воды, чтоб окропить всю мою жизнь, чтоб окропить всех нас. Тяжко на сердце, Павлик, на сердце тяжко. Жил, как нежил. За что бог так карает нас? А за то, что душу свою отдали за грош. Эх, матушка моя, сбылись твои слова, так и случилось, и не будет нам счастья и покоя за дела наши.
- О чем ты говоришь, дед? – спросил он его.
- О том, внучек, за что и вам всем придётся расплачиваться - за грехи отцов ваших. О том что творили мы на земле своей. Вырастешь, поймешь, а не поймешь, так проживёшь. Гляди в себя, в себя, внучек, может, хоть ты-то поживешь человеком.
После того разговора они долго молчали, было так же тихо, как сейчас. И так же грустно. Паша заснул. Он провалился в сон, как в глубокий колодец.
Такие сны Паше никогда не снились. Ему снилось, что он идёт по лугу, только трава на этом лугу была ярко синего цвета. Он стоял один посреди синего луга, сиреневое небо без облаков было над головой. Вдруг подул ветер, трава заколыхалась. Паша дотронулся до неё, она была шелковая на ощупь, струилась между пальцами. Он попробовал вырвать клок, она не поддавалась, выскальзывая из руки.
Вдруг он услышал каркающие птичьи крики, и увидел, как две птицы, паря широкими крыльями пролетают над ним. Птицы, показалось Павлу, были красного цвета. Он пошел за ними. Через некоторое время Павел увидел вдалеке берёзовую рощу, он направился к ней. Подошел к первому дереву, дотронулся до него и тут же отдернул руку. Кора дерева сжалась от его прикосновения, как живая кожа. Паша присмотрелся - это и была кожа. Деревья были живыми. Паша сорвал лист с ветки, дерево вздрогнуло, взмахнуло веткой и из того места, где был лист, медленно закапала прозрачная розовая жидкость.
Паша пошел через странную рощу, обходя деревья, боясь прикоснуться к ним. Вскоре он вышел на поляну. На поляне он увидел светловолосого мальчика в серой льняной рубахе. Он сидел подвернув под себя ноги и отламывая кусочки от буханки ржаного хлеба, кормил двух птиц. Паша понял, что это были те самые птицы, за которыми он шел. Птицы были большими, похожими на орлов, с загнутыми желтыми клювами и зелёными глазами, они, действительно, были красного цвета. Заметив Павла, они, взмахнув большими красными крыльями, улетели.
-Ты кто? - спросил Паша. Мальчик посмотрел на него васильковыми глазами и ничего не ответил. Он стряхнул крошки, встал и побежал в лес.
Паша хотел бежать за ним, но ноги его стали тонуть в траве, как в трясине, лужайка превратилась в болото. Паша проваливался всё глубже и глубже. Из трясины выступила бордовая липкая жижа. Паша тонул, он пытался ухватиться за синюю траву, но она выскальзывала из рук. Бордовая жижа, похожая на кровь, пенилась и булькала. Проваливаясь в бездну, Паша закричал.
Проснулся он от того, что кто-то положил ему руку на лоб. Он узнал эту руку. Открыл глаза.
-Доброе утро, - сказала медсестра, поправляя одеяло.
- Доброе утро, - ответил он.
Было утро, солнечное майское утро 1980 года.


Две недели в больнице пролетели для Паши незаметно. Он лежал в одной палате с Димой, своим новым знакомым. Дима был бульдозеристом, тоже работал на стройке, сломал ногу, когда неудачно выпрыгивал из кабины своего бульдозера. Он был компанейским, словоохотливым парнем. С ним Паша быстро забыл свои грустные мысли.

-Чего, собираешься делать после выписки? - однажды спросил Дима.
-Не знаю, каменщиком, уж точно не смогу работать, - ответил Павел.
-Тебе учиться надо, получишь диплом какой-нибудь и нормально устроишься, Москва большая.
-А сейчас на что жить? Работу наверняка дадут, только какая теперь будет зарплата, рублей шестьдесят?
-У меня есть один друг, познакомлю, может сможет помочь на первых порах.
-А, он кто?
-Абхазец, привозит мандарины из Абхазии, ну, сам понимаешь, левак. На рынках примерно двадцать процентов всех мандаринов через него проходят.
-А если загребут?
-С бумагами все нормально, чудак, кооперативный товар, - подмигнул Дима.
-Ты у него работаешь?
-Раз в неделю развожу товар по рынкам.
-У меня прав нет.
-Тебе и не надо, он меня недавно спрашивал, есть ли смышленый парень на примете?
-А что делать?
-Дело он тебе найдет, обижен, точно, не будешь.
-Ладно, посмотрим.
Больше они с Димой на эту тему не говорили. Да и говорил всегда все больше Дима, а Паша только слушал. Время в больнице проходит однообразно и скучно. После завтрака, обычно, играли в домино или карты, курили на балконе. Одно развлечение - молоденькие медсестры. Познакомились и целыми днями прикалывались. Одна из медсестер была та самая Маша, которая ухаживала за ним сразу после операции, другая Зина, маленькая шустрая егоза. Дима, хоть приударял за Машей, спросил однажды, - слушай, Паш, тебе Машутка нравится?
-А что?
-Она на тебя глаз положила, точно.
-Да ладно, она с тобой все время щебечет.
-Ага, а глазеет всю дорогу на тебя. У меня глаз на это дело наметан.
Маша действительно понравилась Павлу, он часто смотрел, как она работает, как заботливо ухаживает за больными.
-А, ты?
-За меня, не волнуйся, Машка мне все равно не даст, а Зинуля сама подмигивает. Так что, действуй смело.
-Ладно, посмотрим.
-Посмотрим, посмотрим, смотри счастье своё не просмотри.
Счастье, счастье, а что это? - Паша задумался. Уже год, как он встречался с Нинкой, часто ночевал у неё в общаге, пока не снял квартиру. Спать спал, но жениться не хотел на ней, последнее время часто стали поругиваться, Нинка злилась и ревновала. А когда его назначили бригадиром, их отношения и вовсе разладились, многие девчата на него стали сами вешаться. И Паша немного обнаглел, особенно, когда денег стало хватать и он снял квартиру. Он мог запросто прижать на работе какую-нибудь "шпаклевку", так называли маляров-девчонок на стройке, и весёлая ночь была обеспечена.
Пашу выписали раньше Димки, они обменялись адресами и телефонами. Договорились встретиться, когда Дима выпишется. С Машей тоже было все хорошо, хоть ни разу не поцеловались, симпатия между ними возникла и Маша сама дала Павлу телефон общежития, где она жила, когда он пришел к ней прощаться.
Паша вышел из больницы на улицу, документы были у него на руках, и он сразу поехал на вокзал, купил билет и уехал на родину, в свою деревню. Уехал для того, чтобы забыть поскорее, все несчастья, которые он сам себе устроил. Только от себя, от своих мыслей не убежишь. Всю дорогу Паша ехал в одиночестве, хоть соседи по вагону приставали и с картами, и с выпивкой. Когда Павел вышел на своем полустанке, все старые воспоминания нахлынули и унесли в забытую деревенскую жизнь.
-Ну, что же, начнем всё сначала, - подумал Павел, посмотрев в след уходящему поезду. И подхватив здоровой рукой чемодан, зашагал к телегам, которые стояли на переезде и ждали пока пройдёт поезд.


Спустя почти два месяца, Павел вернулся в Москву из деревни. С радостью он вышел на привокзальную площадь, Москва шумела и звала его. Повязку с руки сняли у фельдшера в деревне. Четырех пальцев, как не было, от большого пальца осталась одна фаланга.

Ручку и рюмку удержишь, - сказал фельдшер Петрович. За это время Паша уже привык обходиться левой рукой и особенно не переживал.
-И в зубы могу дать, если надо будет, - ответил он тогда Петровичу.
На вокзале его встречали ребята из бригады.
-Привет, Павлуха! - радостно закричал Серега, его подсобник, подбегая к нему.
Все ребята обступили Пашу, стучали по плечам, спине, искренне радуясь его приезду.
Серега подхватил чемодан.
-Ну, ладно, погнали! Едем в общагу, стол уже накрыт, - сказал он, обращаясь к Паше.
Все рванули к остановке. Действительно, в общежитии девчата уже накрыли стол. Пашу любили и уважали в бригаде. Он был, честным и справедливым с мужиками, мог выпить много и не раскиснуть. Мог дать отпор любому начальству. И без дела не лез в драку, хотя умел драться и драться жестко. Встреча прошла на ура. Выпили и закусили от души.
Проснулся Паша у Маринки. Маринка была бригадиром маляров. Она тихо сопела у стенки и Паша, стараясь не шуметь, встал с кровати и вышел в коридор. Было раннее утро. У окна, в конце коридора стоял стул. Паша открыл окно и сел. За окном дворничиха гремела пустыми бутылками. Паша закурил. Вчера Серега сказал, что Нинка уехала насовсем на свою родину, в Саранск. Паша никак не отреагировал, уехала и уехала.
Из общаги Паша вышел в приподнятом настроении, утром звонил Маше. Договорились встретиться в воскресенье в Сокольниках. Всё было здорово.
-И без пальцев, жить можно, - думал Паша, подходя к своему дому, где снимал квартиру, - да, хозяйка, точно, устроит головомойку за бардак. Всё, наверное, уже таким слоем пыли покрылось? Хорошо хоть за квартиру уплачено вперед.Паша поднялся на лифте, открыл дверь и вошел. Поставил чемодан на пол и посмотрел вокруг. Паркет блестел, как-будто его только что натёрли мастикой. На стенах были новые обои. Из кухни доносились вкусные запахи, приготовленной еды.
- Что за дела? - подумал Паша.

Дверь в комнату была закрыта. За дверью кто-то был, доносился тихий шум и чьи-то голоса.
Паша открыл дверь. В комнате на полу, на большом ковре по краям сидели четыре карлика, от силы метр с кепкой росту. В середине ковра была расстелена клеёнка, на клеёнке в центре стояли пять бутылок водки и вокруг закуска, соленые огурцы, черный хлеб, аккуратно сложенный стопкой, яйца, сало, нарезанное узкими кусочками, открытые банки с килькой в томате, пучки зеленого лука и петрушки, напротив каждого карлика стояли тарелки.
Все смотрели на Павла. Немая сцена продолжалась недолго.
-Вяжи его! - кто-то крикнул, и с неимоверной скоростью карлики бросились на Павла. Пашу опрокинули, он приподнялся, отбросив карликов, но не успел и размахнуться, как удар по голове чем-то тяжелым вырубил его.


Паша очнулся, он был связан по рукам и ногам, сидел у стены на полу с кляпом во рту. Голова была мокрая. Карликов было уже пять, пятый был ещё меньше ростом, волосатый мордатый плотный дядька. Паша ничего не мог понять, - что происходит? Пятый сидел на ковре к нему боком, спиной к окну. Водка и закуска была не тронута, видимо они разговаривали всё это время.

Карлики не обращали никакого внимания на Пашу, раскладывали куски жареного мяса по тарелкам, как-будто его вообще здесь не было.
Самый тощий карлик поднялся, подбежал к стулу, стоявшему у серванта, взобрался на него, открыл створку и, достав стакан, бросил его товарищам. Один из них ловко поймал его. Тощий стоял на стуле и, почти не глядя, бросал стаканы. Карлики ловко их ловили. Ни один стакан не упал. Тощий взял свой и спрыгнул со стула так, как спрыгивают дети. Паша был в шоке, - что за клоунада?
Коренастый взял бутылку водки и, откупорив её зубами и шумно выплюнув пробку, разлил всю по стаканам.
Карлики молча, не глядя в сторону Павла, чокнулись и молча опорожнили стаканы. Стали закусывать.
Они хрустели солёными огурцами так смачно, что Паше самому захотелось.
Коренастый взял волосатой рукой вторую бутылку, также, зубами откупорил её и разлил по стаканам. Молча чокнулись и выпили.
Закусив, карлики прилегли на пол и стали рассматривать Пашу. Они с интересом рассматривали его маленькими круглыми глазками, почти не моргая. Паше стало не по себе.
Коренастый поднялся, подошел Паше и присел перед ним на корточки.
-Ну что, друг, удивлён? - спросил он.
-М м м мм.., - зло промычал Паша.
-Мы твои родственники, - сказал коренастый, и засмеялся. Паше ударил в нос запах водки. Коренастый смеялся пьяным смехом, и все карлики тоже начали смеяться. Паша понял, что смеются они над ним. До слёз было обидно. Он, такой большой и здоровый мужик, лежит связанный, с кляпом во рту, а эти клоуны-маломерки потешаются над ним.
-Мы твои родственники, - еще раз повторил коренастый серьёзным тоном. Паша удивленно посмотрел на него.
-Помнишь, как тебе пальцы Гена оттяпал? Мы и есть эти твои пальцы! - гордо сказал он.
Паша зло посмотрел на его пьяную морду.
-Козёл, чего мелешь? - подумал Паша.
-Я не козёл, - сказал коренастый, заглянув Паше прямо в глаза- да, ты не заморачивайся на этот счет, не бери в голову, это я тебе так просто, как информацию о нашем происхождении, рабоче-крестьянском, донёс, - сказал коренастый и заржал.
-Прими, как данность, - он похлопал Пашу по щеке, своей волосатой рукой с короткими пальцами, похожими на бутылочные пробки.
Ноги и руки у Паши затекли. Он немного пошевелился.
-Если будешь молчать, выну тряпку изо рта, - сказал коренастый, нагнувшись над Пашей. Паша кивнул. От этой тряпки во рту хотелось блевать. Коренастый осторожно вынул тряпку волосатыми пальцами. Паша сплюнул и хотел было что-то сказать, но коренастый приложил палец ко рту, - Тс! Тихо!
Воцарилось молчание. Карлики смотрели на Пашу довольно дружелюбно. Паша тоже начал их рассматривать более подробно. Это были уже взрослые мужчины средних лет, только маленького роста. Только сейчас Паша заметил, что одеты они были в его, перешитую, одежду.
- Не думай о нас плохо, мы не преступники и не идиоты, мы твои пальцы! - сказал коренастый, все кивнули.
-Это, как это? - спросил Паша.
-Да, ты не вникай, я говорю, не бери в голову, природа полна тайн и загадок, например, тайну Бермудского треугольника ещё никто не разгадал, так и наша тайна останется тайной, - сказал коренастый и усмехнулся.
-Мы тебя заждались, надоело дома сидеть. Днём выйти не можем, документов у нас нет, заметут! Давай знакомиться! - продолжил коренастый, - я, твой Большой палец.
-Это, - он указал на тощего, - Мизинец, этот умник - Указательный, этот, с глупой рожей - Безымянный, этот долговязый, сам понимаешь, - Средний. По ходу дела узнаешь нас лучше. Ну, а тебя мы знаем, как отца родного, - Большой засмеялся и все засмеялись. Паша тоже усмехнулся.
-Теперь, мы - одна семья, - продолжал Большой.
-Развяжите меня, - сказал Паша.
-Нет, пока ты не примешь нас за своих, не развяжем, - ответил Большой, - пойми, мы тебе не враги, а очень даже наоборот. Чтоб ты нам поверил, расскажу тебе твою жизнь, от и до.
И Большой начал рассказывать. Он говорил о Пашиной жизни так, как-будто это была его жизнь. Все слушали, иногда карлики дополняли рассказ Большого, комментировали, иногда смеялись.
Прошло два часа. Большой закончил. Паша сидел, задумчиво глядя в окно. Вся его жизнь, все его мысли, все желания и надежды были как на ладони. Большой озвучил даже то, о чем Паша сам боялся думать. Странно было слушать этот рассказ, да и не рассказ это был, а исповедь, всё, как есть, без утайки.
-Ну, поверил? - спросил Большой.
Паша посмотрел на него.
-Мы твои друзья и сделаем для тебя всё, что в наших силах. Это цель нашего существования - осуществить все твои надежды и желания. Это не просто будет сделать, мы не волшебники, придётся потрудиться, и тебе, и нам. Нам много не надо, так, только жить рядом с тобой, иметь маленькие человеческие радости, и только, - Большой замолчал.
Паша оглядел комнату, она была убрана, везде было чисто, ни пылинки, ни соринки. Все карлики смотрели на него.
-Допустим, я поверю в этот бред и соглашусь, - ответил Павел.
Большой взял третью бутылку, откупорил, налил стакан до краёв и поднёс к губам Павла, - выпей, не бойся, через год мы чуток подрастём, справим документы, устроимся на работу, будем жить-поживать, да добра наживать! - Большой хитро улыбнулся.
-Пей!
Паша выпил. Большой дал ему закусить огурец из своих рук, налил ещё, Паша выпил второй стакан, закусил. Тепло мягко растекалось по телу. Голова медленно кружилась.
-Поспи, Павлик, - сказал Большой и погладил Павла по голове.
Паша закрыл глаза и скоро уснул. Ему снилось, что он лежит на синем лугу, раскинув руки и ноги, и смотрит, как две красные птицы парят в сиреневом безоблачном небе, иногда взмахивая широкими красными крыльями.

продолжение следует...