Всё происходит в жизни не так, как нам кажется и, тем более, не так, как нам хочется. Всё, о чём мы думаем ещё не означает, что люди, которые окружают нас, думают о тех же самых вещах так же, как и мы, если вообще о чём либо думают. Как понять другого человека, если в своей голове помойка? Часто ли мы задумываемся о своей жизни, о совершенных нами поступках, о тех людях, что рядом с нами? 

Может не думать о своей жизни вообще и жить проще?
______________________
В палате было тихо. Павлу стало плохо после осмотра, поднялась температура, и его ещё на сутки оставили в послеоперационной палате одного. Всё, что ощущал Паша всем своим телом, была пустота. Он жил своей, казалось уверенной жизнью, всего несколько дней назад, а сейчас провалился куда-то и завис, не чувствуя никакой опоры, будто в невесомости. Ни о чем не хотелось думать, ничего не хотелось делать. Он лежал и смотрел на круглую стеклянную больничную люстру на потолке.
Человек редко бывает предоставлен самому себе. Он пытается всячески не допустить этого, сознательно и подсознательно. Сранные, чужие мысли и слова лезли в голову, - зачем я это сделал, зачем напился, зачем приехал в эту Москву, зачем обидел Нинку, зачем вообще я живу? - думал Паша. И от таких чужих для него мыслей, родившихся у него в голове, ему стало не по себе, паршиво стало. В палате был он и тишина. Паша, как-будто, ощущал кожей пустоту пространства вокруг себя. Он растворился в этой пустоте. Он был ничего не значащим, пустым местом.
Чем больше он думал об этом, тем сильнее становилось чувство непонятного беспокойного ожидания, охватившее его.
Что-то случилось в его жизни непоправимое. Паша это понял. Всё стало другим для него. Всё вокруг. Он приподнял руку. Вместо кисти – забинтованная культя. Четырёх пальцев как не было. Обрубок большого пальца был забинтован отдельно. Паша дотронулся до бинтов и осторожно погладил забинтованную руку здоровой рукой.
Он лежал, и картины его детства проносились перед глазами. Он рано остался без отца, отец был шофером в колхозе и умер, когда ему было семь лет, заснул в гараже, в работающей машине, пьяный, и не проснулся. Мать, доярка, с утра до ночи в работе, ей не до него всегда было, лишь бы накормить, одеть, обуть троих детей. Только дед, еле ползающий, был его собеседником, наставником и другом.
- Что теперь он будет делать? Без пальцев. Ложку и ту не удержишь.
Вчера приходил следователь снимать показания, спокойный равнодушный мужчина средних лет. Паша рассказал всё, как было. Или, как ему казалось, как было. Он вспомнил, почти всё. И Люську, и Гену, и топор. Он сам привёз его зимой из деревни, как память о деде, старый кованый дедов топор.
Он лежал и вспоминал свое детство, как лекарство от тоски и душевного беспокойства, которое горячими волнами то подступало к горлу, то уходило в низ живота. Он вспоминал, как кряхтел дед, лежа на печке.
- Чего кряхтишь, - спросил он его тогда.
- Маюсь от этой жизни, - ответил дед
- Чего-то болит? – спросил Пашка.
- Сердце, сынок, болит, сердце, - отвечал он.
- Может воды дать? - спросил он у деда.
- Может и воды. Да, воды, святой воды, чтоб окропить всю мою жизнь, чтоб окропить всех нас. Тяжко на сердце, Павлик, на сердце тяжко. Жил, как нежил. За что бог так карает нас? А за то, что душу свою отдали за грош. Эх, матушка моя, сбылись твои слова, так и случилось, и не будет нам счастья и покоя за дела наши.
- О чем ты говоришь, дед? – спросил он его.
- О том, внучек, за что и вам всем придётся расплачиваться - за грехи отцов ваших. О том что творили мы на земле своей. Вырастешь, поймешь, а не поймешь, так проживёшь. Гляди в себя, в себя, внучек, может, хоть ты-то поживешь человеком.
После того разговора они долго молчали, было так же тихо, как сейчас. И так же грустно. Паша заснул. Он провалился в сон, как в глубокий колодец.
Такие сны Паше никогда не снились. Ему снилось, что он идёт по лугу, только трава на этом лугу была ярко синего цвета. Он стоял один посреди синего луга, сиреневое небо без облаков было над головой. Вдруг подул ветер, трава заколыхалась. Паша дотронулся до неё, она была шелковая на ощупь, струилась между пальцами. Он попробовал вырвать клок, она не поддавалась, выскальзывая из руки.
Вдруг он услышал каркающие птичьи крики, и увидел, как две птицы, паря широкими крыльями пролетают над ним. Птицы, показалось Павлу, были красного цвета. Он пошел за ними. Через некоторое время Павел увидел вдалеке берёзовую рощу, он направился к ней. Подошел к первому дереву, дотронулся до него и тут же отдернул руку. Кора дерева сжалась от его прикосновения, как живая кожа. Паша присмотрелся - это и была кожа. Деревья были живыми. Паша сорвал лист с ветки, дерево вздрогнуло, взмахнуло веткой и из того места, где был лист, медленно закапала прозрачная розовая жидкость.
Паша пошел через странную рощу, обходя деревья, боясь прикоснуться к ним. Вскоре он вышел на поляну. На поляне он увидел светловолосого мальчика в серой льняной рубахе. Он сидел подвернув под себя ноги и отламывая кусочки от буханки ржаного хлеба, кормил двух птиц. Паша понял, что это были те самые птицы, за которыми он шел. Птицы были большими, похожими на орлов, с загнутыми желтыми клювами и зелёными глазами, они, действительно, были красного цвета. Заметив Павла, они, взмахнув большими красными крыльями, улетели.
-Ты кто? - спросил Паша. Мальчик посмотрел на него васильковыми глазами и ничего не ответил. Он стряхнул крошки, встал и побежал в лес.
Паша хотел бежать за ним, но ноги его стали тонуть в траве, как в трясине, лужайка превратилась в болото. Паша проваливался всё глубже и глубже. Из трясины выступила бордовая липкая жижа. Паша тонул, он пытался ухватиться за синюю траву, но она выскальзывала из рук. Бордовая жижа, похожая на кровь, пенилась и булькала. Проваливаясь в бездну, Паша закричал.
Проснулся он от того, что кто-то положил ему руку на лоб. Он узнал эту руку. Открыл глаза.
-Доброе утро, - сказала медсестра, поправляя одеяло.
- Доброе утро, - ответил он.
Было утро, солнечное майское утро 1980 года.